Вольный человек Яшка

———————————————————————
Книга: Д.Н.Мамин-Сибиряк. Избранные произведения для детей
Государственное Издательство Детской Литературы, Москва, 1962
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 27 апреля 2002 года
———————————————————————

I

Глубокая осень. Последний осенний караван "выбежал из камней" только к
8 сентября. На реке Чусовой "камнями" бурлаки называют горы. Пониже камней
Чусовая катится уже в низких берегах. Скалы и хвойный лес быстро сменяются
самой мирной сельской картиной: по берегам стелется пестрая скатерть пашен,
заливных лугов и редких перелесков. Изредка выглянет глухая деревушка,
изредка мелькнет далекая сельская церковь… и опять глухой простор на
десятки и сотни верст.
Выбежав из камней, караван отдыхал. Тяжелая бурлацкая работа осталась
позади, – там, где сдавленная каменными кручами, река бурлила и играла, как
дикий зверь. Опасность плавания усложнялась осенними дождями, которые
подпирали реку в несколько часов иногда аршина на два. Главным образом
играли безыменные горные речушки; они стремительно несли в Чусовую дождевую
воду, что скатывалась с гор. Так бывает только осенью, когда земля уже
достаточно пропитается влагой.
– Теперь будем переваливаться с плеса на плес, как блин по маслу, –
говорил бурлак Яшка, делая преуморительную рожу.
– У тебя везде масло на уме, – ворчал сплавщик* Лупан, припоминая
последнюю хватку, когда Яшка напился до зла горя. – Все ищет, где полегче да
где плохо лежит. У непутевого человека и разговор непутевый…
______________
* Лоцман. (Примеч. автора.).

На барке было шестнадцать бурлаков и в том числе три бабы. Собрались
они с разных сторон: какие-то отбившиеся от работы заводские мастеровые,
двое татар из Казанской губернии; остальные – свой чусовской прибрежный
народ, выросший на сплавах.
Из этой пестрой массы Яшка выделился сразу, как непутевый человек.
Среднего роста, какой-то весь взъерошенный, кривой на один глаз – одним
словом, не настоящий мужик, а так, как мякина в зерне. Особенно страдал Яшка
по части одежды: на нем, кроме пестрядинной рубахи и таких же штанов, ничего
не было. И это в сентябре, когда и холод, и ветер, и холодный осенний дождь.
– Как же это ты так ошибся одежой-то? – журил его водолив.
– А вот за работой согреюсь… Который бог вымочит, тот и высушит.
– Пропил одежу-то?
Яшка только встряхивал головой и улыбался. Что же, было дело!.. Кто его
знал, что на реке по ночам так студено будет. Ну, да одежа – дело наживное:
не с одежой жить, а с добрыми людьми.
Таких молодцов на барке было еще трое, и все забубенные пьяницы. Яшка
отличался от них только особенным мужицким балагурством, которое иногда
переходило в шутовство. Шутовства-то ему и не прощали. Можно быть и пьяницей
и забулдыгой, чем угодно, но только не шутом. А Яшка не мог утерпеть –
нет-нет, да и выкинет коленце, так что все помирают со смеху.
– Ах, Яшка, хрен тебе в голову!.. Ну и Яшка!
На третий день сплава, когда барка бежала еще в камнях, Яшка чуть не
подрался.
Дело было так.
Ранним утром барка бежала мимо лесистого берега. Бурлаки стояли
сумрачные, озябшие, озлобленные. С реки так и поддавало холодным осенним
туманом. Яшка стоял у потеси вместе с другими и корчился, как грешная душа.
Вдруг он прищурил зрячий глаз и жалостливым голосом проговорил:
– Эх, кабы ружье!..
– А что, Яша?
– Да вот жаркое-то как насвистывает…
В лесу действительно перекликались рябчики.
– И вкусен теперешний осенний рябчик, – объяснял Яшка. – Ишь как
выделывает, шельмец!.. Рраз!.. – и жаркое. Нет лучше этого осеннего
рябчика… Падает убитый с дерева, так кожа у него от жира лопается.
– Да ты охотник, что ли, непутевая голова?
– Случалось… Лет с двадцать ружьишком промышлял.
– Куда же ты его дел, ружье-то?..
Яшка хотел объяснить, но его предупредил какой-то шутник:
– Да он его пропил, ружье-то…
– Я? Пропил?..
Яшка вдруг обиделся, и это послужило потехой для всей барки. Так мог
сделать только непутевый человек. Настоящий мужик и вида не показал бы, что
его задели за живое, а Яшка выдал себя головой.
– Ах, Яша, Яша, зачем же это ты ружье-то пропил? – притворно жалели
его. – Вот теперь и стой у потеси… Ел бы жареных рябчиков, кабы
ружье-то… Ах, Яша, Яша!..
– Ничего вы не понимаете, черти! – ругался Яшка. – Едал я этих самых
рябчиков достаточно. И глухарей, и уток, и косачей – сколько даже угодно.
Слово за слово – и дело кончилось дракой. Яшку едва оттащили от
большого, здоровенного бурлака, в которого он вцепился, точно кошка.

II

Слышу я всю эту перебранку. Вглядываюсь в лицо Яшки и вдруг припоминаю
такой же ненастный осенний день в горах, ночлег в охотничьем балагане,
неожиданное появление глухой ночью охотника-промышленника… Это был он,
Яшка! Как это я не узнал его сразу?.. А между тем лицо у Яшки принадлежало к
числу тех лиц, которые трудно забыть.
Впрочем, наша встреча происходила ночью, а ранним осенним утром Яшка
уже ушел на промысел. На расстоянии пяти-шести лет таких встреч – сотни, и
можно забыть даже самое заметное лицо.
Да и Яшка сильно постарел, как-то весь вылинял, совсем подходил к тем
пропащим людям, из каких составляются бурлацкие ватаги.
Непонятно было одно: как Яшка, вольный человек, охотник, попал в
бурлацкую неволю?
– А ты меня не признаешь? – обратился я к нему, когда Яшка грелся у
огонька, горевшего посреди барки на особом очаге.
Яшка равнодушно посмотрел на меня своим единственным глазом, почесал
затылок и проговорил:
– Как будто и не припомню этакого барина…
– А как-то на Белой горе вот так же осенью ночевали вместе в
балагане?.. Ты за рябчиками ходил…
Яшкино лицо точно просветлело.
– А ведь точно… – заговорил он как-то особенно быстро. – Ах ты,
братец ты мой!.. Еще у вас тогда собачка рыженькая была, на переднюю ножку
припадала? Вот-вот… У меня тогда тоже собака, Куфта, была – аккуратный
песик! Вот как глухарей по осеням на листвени облаивала… спелую белку
искала!.. И на медведя хаживала!..
Эти воспоминания были прерваны новым взрывом досады:
– А вот привел господь бурлачины отведать, барин!.. Самый пустой
народ… "Ружье, говорят, пропил", а того не понимают, галманы, что такое
ружье. Разве его можно пропивать?.. Нет, прямые подлецы они, барин, вот это
самое бурлачье. Пропил!.. Варнаки!..
Оглядевшись кругом, Яшка прибавил вполголоса:
– Ружьецо-то у меня скапутилось… Да. Пошел по первому снегу за
оленями; выследил одного, подкрался – трах!.. казенник* и вырвало. Лучше бы,
кажется, руку оторвало… Какой я человек без ружья? Хуже меня нет. Уж я и
поправлять его отдавал, ружье-то, денег на поправку стравил видимо-невидимо,
а толку не вышло. Мастеришки плохие и вконец извели. Вот я и подумал сплыть
на караване до Перми: зароблю** восемь целковых да там и цапну новенькую
орудию.
______________
* Казенник – большой железный винт, который вставляется в заднюю часть
ружейного ствола.
** Зароблю – заработаю. Таков говор в Пермском крае. (Примеч. автора.).

Последние слова Яшка проговорил с каким-то особенным вкусом и даже
закрыл глаза, предвкушая удовольствие.
Ружье для него составляло все, и он вынашивал мысль о нем, вероятно,
целую зиму. Добыть новое ружье было для него большою задачей: он знал, что,
добыв ружье, бросит бурлацкое дело и опять станет вольным человеком.
Эта встреча доставила мне много удовольствия, хотя водолив, в балагане
которого я скрывался на ночь от холода, и косился на Яшку, когда тот с
охотничьим простодушием расположился "чаевать" со мною.
– Разве они што понимают? – объяснял Яшка с некоторой
снисходительностью. – Так, темный народ… Конечно, я на барке-то "пришей
хвост кобыле", а поглядели бы на меня в лесу. Ну-ка, попробуй!.. Ты десять
раз мимо прошел, а Яшка уж нашел. По лесу-то я барином хожу… Хочу – у
огонька буду сидеть, хочу – завалюсь спать. Разве они это могут понимать?..
Яшка – вольная птица… Вот только бы господь сподобил касательно ружья!..
Мне очень хотелось приютить Яшку около себя, но это оказывалось
невозможным – третьего места в балагане не было.
Вечером я укладывался, и мне тяжело было думать, что я лежу в сухе и
тепле, а Яшка корчится около огонька…
– Ведь не я один колею, – объяснил Яшка. – Конечно, они варнаки и
ничего не понимают, а только все же человеки…

III

Это была ужасная ночь… Я проснулся от какого-то пронизывающего
холода. Часы показывали три. По скрипу потесей, бултыхавших воду с таким
тяжелым шумом, точно ее разгребала какая-то огромная лапа, я заключил, что
барка плывет. В камнях на ночь останавливали барку – делали "хватку", а
теперь барка плыла, потому что, кроме мелей, никакой опасности не
предвиделось. Работы было меньше, и бурлаки разделились на две смены –
дневную и ночную.
Когда я вышел из своего балагана, меня поразила открывшаяся картина. В
воздухе тихо кружились хлопья мокрого снега… Вся барка была покрыта слоем
этого снега по крайней мере на вершок. Кое-где слабо мерещились мокрые тени
работавших у потесей бурлаков. Картина получалась ужасная. Некоторые
кутались в мокрые рогожки, а большинство стояло без всякого прикрытия.
Царило мертвое молчание. Оно приходилось как нельзя больше под стать
этой картине холодной смерти. Мне казалось, что наша барка плывет именно в
каком-то мертвом царстве. Сплавщик Лупан, седой важеватый* старик с
окладистой бородой, сидел на своей скамеечке на задней палубе и отдавал
приказания молча, движением руки, точно и он боялся нарушить мертвую тишину.
______________
* Важеватый – внушительной, солидной внешности.

– А где Яшка? – спросил я водолива, отливавшего воду.
Он, тоже молча, мотнул головой на кладку медных полос – "штык",
проходивших поленницей посредине барочного дна от носа до кормы. Я понял,
что водолив не забрался в балаган из совести и мокнул под снегом вместе со
всеми остальными. Потому же и Лупан оставался на своей скамейке. Сказалось
без слов то артельное чувство, которое из разношерстной бурлацкой ватаги
делало одну дружную семью.
Яшка спал под мокрой рогожкой, покрытой снегом. Из-под нее поднимался
только пар. Он устроился прямо на медных штыках, перевязанных по шести штук,
так что через свою рогожку должен был чувствовать каждое ребро медной штыки
и все узлы жестких веревок. Другие бурлаки забрались под палубы, – там по
крайней мере не заносило снегом, – но вольный человек Яшка привык проводить
целые недели на открытом воздухе, а зимой и прямо спать в снегу.
Я прислушался, – из-под рогожки слышалось ровное дыхание спящего
человека.
Я присел к огню и долго смотрел кругом. Никогда еще пламя не казалось
мне таким красивым, как именно сейчас, когда оно боролось с этой влажной,
тяжелой тьмой. В такие ночи можно понять и все то неизмеримое значение огня,
о котором как-то совсем забываешь, сидя в теплой комнате. Какая страшная
ночь покрывала бы человечество, если бы не было огня! Недаром Яшка до сих
пор считает грехом плюнуть на костер. Вот и теперь он устроился на штыках,
наверно, только потому, чтобы быть поближе к огоньку.
– Шли бы вы, барин, к себе в балаган, – посоветовал мне водолив,
подкидывая на очаг несколько мокрых поленьев. – Дело-то ваше непривычное:
как раз лихоманка ухватит, а то и паралик расшибет.
Признаться сказать, мне было совестно уходить в свой балаган, когда
другие мокли на палубах, но оставаться с ними было не под силу. Ушел я в
балаган, кое-как сгороженный из досок, рогож и еловой коры, – на свою
жесткую постель из наворованного на берегу сена. Я долго прислушивался к
мертвой тишине, пока не заснул тревожным сном.

IV

Проснулся я поздно, – проснулся от страшного шума, происходившего на
барке. Первая мысль была, что барка тонет. Я выскочил из балагана и замер от
изумления. Происходило что-то невероятное до последней степени…
Над баркой с гоготанием тяжело кружились дикие гуси. Обессилевшая
птица, застигнутая ранним снегом, падала в реку. До десятка гусей с какой-то
отчаянной решимостью сели прямо на барку. Последнее было тем более
удивительно, что дикий гусь – очень осторожная птица и не подпустит охотника
на несколько выстрелов.
– Лови, робя, бей!.. – галдели бурлаки, гоняясь за обессилевшей птицей.
Работа была брошена, и на барке происходила настоящая свалка. Меня
поразил отчаянный вопль Яшки, который бегал по барке, как сумасшедший.
– Братцы!.. Родимые мои!.. Што вы делаете?.. Ах, варнаки… ах,
подлецы!.. Братцы, миленькие, не троньте божью тварь!.. Разе можно ее
трогать в этакое время?.. Очумели вы, галманы отчаянные!.. Креста на вас
нет, на отчаянных… Ах, братцы, грешно! Вот как грешно!..
Проворнее всех оказалась одна из баб. Она поймала уже двух гусей и
лежала на них пластом. Яшка накинулся на нее и отнял помятую, обезумевшую от
ужаса птицу.
– Што ты делаешь-то, дурья голова?.. Вот я тебя расчешу… Право,
отчаянные варнаки!.. Братцы!.. Черти!..
Яшка ругался, как остервенелый, и в то же время гладил отнятых у бабы
гусей. Бурлаки смутились, и некоторые уже выпустили пойманную птицу.
– А сам-то небось стреляешь всякую птицу, ярыга! – ответно ругалась
обиженная баба. – Сбесился, деревянный черт!..
– И стреляю, дура-баба… да! – орал Яшка, закипая новой яростью. –
Только не на перелетах… Я вольную птицу бью, которая в полной силе, а эта
замерзлая. Вот ты бурчишь, дура-баба, а того не знаешь, что убить человека
грешно, а за убитого странника вдесятеро взыщется. Так и с птичкой
перелетной… Нажралась бы ты этой гусятины и околела бы сама. Одно слово:
дура!.. Птичка-то к нам насела, дескать: "Дадут передохнуть, а может, и
накормят", – а ты навалилась на нее как жернов. В другое-то время разве она
подпустила бы тебя, дуру?..
– В самом деле, братцы, не троньте божью птицу! – поддержал уже
хрипевшего от волнения и крика Яшку старый сплавщик Лупан. – Нехорошо!..
Пусть передохнет, а потом сама улетит, куда ей произволение. Яшка-то правду
говорит…
– Да ведь это харч, – нерешительно заявил один голос из сбившейся кучки
бурлаков. – Такое бы варево заварили, Лупан Степаныч!..
– А ты, оболдуй, слушай ухом, а не брюхом!.. Яшка-то всех умнее себя
обозначил. Да!.. Он уж это дело знает.
– Ах, боже мой, да ведь грех-то какой! – умиленно повторял Яшка,
обращаясь ко всем вообще. – Вон какая смирная птичка… Сама в руки идет.
Только вот не говорит: "Устала, мол, я, притомилась, иззябла…" А вы ее
бить!..
Выбившийся из сил гусиный косяк теперь покрывал Чусовую, точно живой
снег. Гуси не сторожились больше своего страшного врага – человека. Те,
которые попали на барку, успели отдохнуть и торжественно были спущены на
воду к призывно гоготавшим товарищам.
Яшка торжествовал и даже перекрестился, спуская последнего гуся.
– Будто еще должен один быть? – думал он вслух, оглядывая недоверчиво
толпу бурлаков.
– Все тут, Яшка…
– Ну, и слава богу!.. Спасибо, братцы!
А снег все валил. Вода казалась такой темной в этих побелевших берегах.
Где-то вдали смутно обрисовывались деревенские стройки.
– Эй, будет валандаться попусту! – скомандовал сплавщик. – Держи нос-от
направо…
Потеси лениво забултыхались в воде. Гусиный косяк сгрудился и стройной
массой с гусиной важностью отплыл к противоположному берегу, провожая барку
своим гоготаньем.
– Правильная птица! – заметил Яшка, провожая глазами удалявшийся от нас
косяк. – Умнее ее нет… И живет парами, по-божески. Не то что, например,
косач…
Почесав затылок, Яшка прибавил совсем другим тоном:
– Эх, ежели бы вот таких гуськов десяточек, был бы Яшка с ружьем и не
колел бы, как пес! В Перми бы продал по целковому за штуку…

V

Вечером мы вместе пили чай в балагане – я, водолив и Яшка. На Яшке
мокрая рубаха дымилась от пара. Он с каким-то ожесточением пил одну чашку за
другой, вернее, не пил, а глотал. Это опять был жалкий Яшка.
– Тебя не знобит? – спрашивал я.
– Нет, зачем знобить?.. Вот ежели бы мокрый-то я у огня начал греться,
ну, тогда пропасть.
Напившись чаю и поблагодарив, Яшка поднялся.
– Ну, теперь пойду на свою перину, барин…
Взглянув на изголовье постели, на которой отдыхал водолив, Яшка
укоризненно покачал головой:
– Эх, Павел Евстратыч!.. То-то я давеча не досчитался одного гуська…
Где у тебя совесть-то?..
– Ну, ну, подержи язык за зубами.
– Я-то подержу, а тебе отрыгнется этот гусь…
Из-под изголовья высовывался гусиный хвост.
– Да ведь я его не ловил! – оправдывался водолив. – Сам он забежал в
балаган. Ну, я его и пожалел: приколол.
– У волка в зубе Егорий дал?.. Эх, Павел Евстратыч, нехорошо… Вот как
нехорошо!